Александр Щукин родился в 1891 году в Риге, в семье священника Иоанна Щукина. Дед его был диаконом, отец окончил Московскую духовную академию, преподавал Закон Божий, а заодно латынь и греческий. Детей было семеро. Отец их любил, но не баловал и к молитве силой не понуждал. Все играли — один Александр в играх не участвовал: уходил в отцовскую комнату и молился, а когда братья расходились, выходил и просил быть потише. Угрюмым он не был, просто с детства тянулся к древним подвижникам и хотел стать священником.

Он окончил Московскую духовную академию в 1915 году и приехал к перебравшейся в Нижний Новгород семье, стал преподавать в семинарии. В 1917 году попросил у отца благословения на монашество. Отец сомневался, выдержит ли сын иноческий крест в такое время, когда всё церковное топчут, но, помолившись, благословил. Постриг он принял в Троице-Сергиевой Лавре с именем преподобного Александра Свирского. В 1923 году его вызвали в Москву и хиротонисали во епископа Лысковского. Пока он был в отъезде, отец слёг с воспалением лёгких и ждал сына, чтобы тот его напутствовал; владыка успел приехать накануне смерти, долго с ним говорил и причастил его. Первой службой нового епископа на кафедре стала заупокойная — по родному отцу.

Проповедником он был прекрасным. В Макарьевском монастыре, где служил, устроил преподавание Закона Божия детям десяти-тринадцати лет; год спустя власти это запретили. В 1929 году его арестовали и свезли в нижегородскую тюрьму, куда согнали тогда почти всё нижегородское духовенство. На допросах он спокойно объяснял, что проповедует каждое воскресенье на темы Писания и говорит о вопросах, которые оспаривают современники, а политики не касается. В тюрьме ему пообещали свободу, если он перестанет проповедовать. Он не согласился: «Я поставлен проповедовать и не могу отказаться». Его били и пугали, а он отвечал кротко, что тело в их власти, но «душу свою я вам не отдам». Дали три года Соловков, где он работал сторожем, потом бухгалтером.

После лагеря в родную епархию его не пустили, и он получил Орёл и сан архиепископа. Люди тогда боялись ходить в храмы — за это можно было поплатиться. Он начал проповедовать, и церкви снова наполнились. Тогда против него стали готовить обвинение в городских поджогах; кто-то успел предупредить, и владыка ночью уехал. Полгода прожил в нижегородском селе, а в конце 1936 года получил назначение в Семипалатинск. Сестра писала: уйди на покой, пересидишь у меня. Он ответил, что не для того брал посох, чтобы его оставить.

Арестовали его в августе 1937 года; уходя, он в последний раз благословил своих духовных детей. Следствие тогда было пыточным, и многие подписывали что угодно, лишь бы это кончилось. Он не подписал ничего: ни шпионажа, ни агитации, и знакомых называть отказался. Показаний не набралось даже на один протокол. 28 октября следователь провёл последний допрос — и в тот же день архиепископа приговорили к расстрелу; 30 октября 1937 года приговор был исполнен. Родным годами отвечали, что он сослан без права переписки. Когда в Лыскове объявили отпевание, народу пришло столько, что храм не вместил всех и большая часть стояла на улице; послушница сделала небольшой гроб, положила туда чётки, крест и Евангелие, и с пением «Волною морскою» его обнесли вокруг храма.

На иконе владыку пишут в архиерейском облачении, с крестом или Евангелием в руке. Обращаются к нему те, кому нужно решиться сказать правду вслух, и те, у кого близкие в заключении.